Константин Бальмонт.

Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Мое единое отечество –
Моя пустынная душа.

***

Бог и Дьявол.

Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог,
Одному — мои стоны, и другому — мой вздох,
Одному — мои крики, а другому — мечты,
Но вы оба велики, вы восторг Красоты.

Я как туча блуждаю, много красок вокруг,
То на север иду я, то откинусь на юг,
То далеко, с востока, поплыву на закат,
И пылают рубины, и чернеет агат.

О, как радостно жить мне, я лелею поля,
Под дождем моим свежим зеленеет земля,
И змеиностью молний и раскатом громов
Много снов я разрушил, много сжег я домов.

В доме тесно и душно, и минутны все сны,
Но свободно-воздушна эта ширь вышины,
После долгих мучений как пленителен вздох.
О, таинственный Дьявол, о, единственный Бог!

***

Мне ненавистен гул гигантских городов,
Противно мне толпы движенье,
Мой дух живет среди лесов,
Где в тишине уединенья
Внемлю я музыке незримых голосов,
Где неустанный бег часов
Не возмущает упоенья,
Где сладко быть среди цветов
И полной чашей пить из родника забвенья.

***

Смерть

Суровый призрак, демон, дух всесильный,
Владыка всех пространств и всех времен,
Нет дня; чтоб жатвы ты не снял обильной,
Нет битвы, где бы ты не брал знамен.

Ты шлешь очам бессонным сон могильный,
Несчастному, кто к пыткам присужден,
Как вольный ветер, шепчешь в келье пыльной
И свет даришь тому, кто тьмой стеснен.

Ты всем несешь свой дар успокоенья,
И даже тем, кто суетной душой
Исполнен дерзновенного сомненья.

К тебе, о царь, владыка, дух забвенья,
Из бездны зол несется возглас мой:
Приди. Я жду. Я жажду примиренья!

***

Голос Дьявола

Я ненавижу всех святых,—
Они заботятся мучительно
О жалких помыслах своих,
Себя спасают исключительно.

За душу страшно им свою,
Им страшны пропасти мечтания,
И ядовитую Змею
Они казнят без сострадания.

Мне ненавистен был бы Рай
Среди теней с улыбкой кроткою,
Где вечный праздник, вечный май
Идет размеренной походкою.

Я не хотел бы жить в Раю,
Казня находчивость змеиную.
От детских лет люблю Змею
И ей любуюсь, как картиною.

Я не хотел бы жить в Раю
Меж тупоумцев экстатических.
Я гибну, гибну — и пою,
Безумный демон снов лирических.

Чем меньше знаешь, тем больше убежден в своей правоте.

"Держите в тайне убеждения ваши! Ибо настоящее принадлежит черни. То, что чернь приняла когда-то на веру, без доводов и доказательств, не опровергнуть никакими доводами! На базаре убеждают жестами. Тогда как доводы вызывают у толпы недоверие". (с)

А.Камю. "Миф о Сизифе"

"Меня не интересует, свободен ли человек вообще, я могу ощутить лишь свою собственную свободу. У меня нет общих представлений о свободе, но есть лишь несколько отчетливых идей. Проблема "свободы вообще" не имеет смысла, ибо так или иначе связана с проблемой бога. Чтобы знать, свободен ли человек, достаточно знать, есть ли у него господин. Эту проблему делает особенно абсурдной то, что одно и то же понятие и ставит проблему свободы, и одновременно лишает ее всякого смысла, так как в присутствии бога это уже не столько проблема свободы, сколько проблема зла. Альтернатива известна: либо мы не свободны и ответ за зло лежит на всемогущем боге, либо мы свободны и ответственны, а бог не всемогущ. Все тонкости различных школ ничего не прибавили к остроте этого парадокса."

"Абсурд развеял мои иллюзии: завтрашнего дня нет. И отныне это стало основанием моей свободы."

"Важна, - говорит Ницше, - не вечная жизнь, а вечная живость."

""Искусство, и ничего кроме искусства, - говорит Ницше, - искусство нам дано, чтобы не умереть от истины".

"В конце концов мы всегда принимаем облик наших истин."

"Я оставляю Сизифа у подножия его горы. Ноша всегда найдется. Но Сизиф учит высшей верности, которая отвергает богов и двигает камни. Он тоже считает, что все хорошо. Эта вселенная, отныне лишенная властелина, не кажется ему ни бесплодной, ни ничтожной. Каждая крупица камня, каждый отблеск руды на полночной горе составляет для него целый мир. Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека. Сизифа следует представлять себе счастливым."

А. Камю. Миф о Сизифе.

"Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема - проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, - значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное - имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями второстепенно. Таковы условия игры: прежде всего нужно дать ответ. И если верно, как того хотел Ницше, что заслуживающий уважения философ должен служить примером, то понятна и значимость ответа - за ним последуют определенные действия. Эту очевидность чует сердце, но в нее необходимо вникнуть, чтобы сделать ясной для ума."

"Причин для самоубийства много, и самые очевидные из них, как правило, не самые действенные. "

"Подобно великим произведениям искусства, глубокие чувства значат всегда больше того, что вкладывает и них сознание. В привычных действиях и мыслях обнаруживаются неизменные симпатии или антипатии души, они прослеживаются в выводах, о которых сама душа ничего не знает. Большие чувства таят в себе целую вселенную, которая может быть величественной или жалкой; они высвечивают некий мир, наделенный своей собственной аффективной атмосферой. Есть целые вселенные ревности, честолюбия, эгоизма или щедрости. Вселенная предполагает наличие метафизической системы или установки сознания. То, что верно в отношении отдельных чувств, тем более верно для лежащих в их основании эмоций. Они неопределенны и смутны, но в то же время "достоверны"; столь же отдаленны, сколь и "наличии" - подобно эмоциям, дающим нам переживание прекрасного или пробуждающим чувство абсурда."

"Даже в сотый раз увидев одного актера, я не стану утверждать, будто знаю его лично. И все же, когда я говорю, что знаю его несколько лучше, увидев в сотый раз и попытавшись суммировать во им сыгранное, в моих словах есть доля истины. Это парадокс, а вместе с тем и притча. Мораль ее в том, что человек определяется разыгрываемыми им комедиями ничуть не меньше, чем искренними порывами души. Речь идет о чувствах, которые нам недоступны во всей своей глубине; но они частично отражаются в поступках, в установках сознания, необходимых для того или иного чувства. Попятно, что тем самым я задаю метод. Но это - метод анализа, а не познания. Метод познания предполагает метафизическую доктрину, которая заранее определяет выводы, вопреки всем заверениям в беспредносылочности метода. С первых страниц книги нам известно содержание последних, причем связь их является неизбежной. Определяемый здесь метод передает чувство невозможности какого бы то ни было истинного познания. Он дает возможность перечислить видимости, прочувствовать душевный климат."

"Начало всех великих действий и мыслей ничтожно. Великие деяния часто рождаются на уличном перекрестке или у входа в ресторан. Так и с абсурдом. Родословная абсурдного мира восходит к нищенскому рождению. Ответ "ни о чем" на вопрос, о чем мы думаем, в некоторых ситуациях есть притворство. Это хорошо знакомо влюбленным. Но если ответ искренен, если он передает то состояние души, когда пустота становится красноречивой, когда рвется цепь каждодневных действий и сердце впустую ищет утерянное звено, то здесь как будто проступает первый знак абсурдности."

"Я говорил, что мир абсурден, но я слишком поспешил. Сам по себе этот мир неразумен - вот и все, что можно сказать о нем. Абсурд же столкновение этой иррациональности с отчаянной жаждой ясности, зов которой раздается в глубинах человеческой души."

Ж.-П.Сартр. Тошнота.

"Так  вот что  такое Тошнота,  значит,  она и  есть  эта бьющая  в глаза очевидность? А я-то ломал себе голову! И писал о ней невесть  что! Теперь  я знаю:  я существую, мир существует, и я знаю, что мир существует. Вот и все. Но мне это безразлично. Странно, что все мне настолько безразлично, меня это пугает."

"У меня перехватило дух.  Никогда до этих  последних дней  я не понимал, что  значит "существовать".  Я  был  как  все  остальные  люди, как те,  что прогуливаются по берегу  моря в своих весенних одеждах. Я, как они, говорил: "Море - зеленое, а белая точка вверху - это чайка",  но я  не  чувствовал, что все это существует, что чайка -  это "существующая чайка". Как правило, существование прячется от глаз. Оно тут, оно вокруг нас, в нас, оно мы сами, нельзя произнести двух слов, не говоря о нем, но прикоснуться к нему нельзя. Когда я считал, что  думаю о нем, пожалуй, я  не думал ни о чем,  голова моя была пуста,  а может, в ней было всего одно  слово - "существовать". Или  я мыслил... как бы это  выразиться? Я  мыслил  категорией принадлежности. Я говорил себе:  "Море принадлежит  к  группе предметов зеленого  цвета,  или зеленый цвет - одна из характеристик моря". Даже когда я смотрел на вещи, я был  далек от мысли, что они существуют, - они  представали передо мной как некая  декорация. Я  брал  их в  руки,  пользовался  ими,  предвидел,  какое сопротивление они могут оказать. Но все это происходило на поверхности. Если бы меня  спросили,  что такое существование, я по чистой совести ответил бы: ничего, пустая форма, привносимая  извне, ничего не меняющая в сути вещей. И вдруг  на тебе - вот оно, все стало  ясно как  день;  существование  вдруг сбросило  с  себя   свои  покровы. Оно  утратило  безобидность  абстрактной категории: это  была сама плоть вещей, корень состоял из существования. Или, вернее,  корень, решетка парка, скамейка, жиденький газон  лужайки - все исчезло;  разнообразие  вещей, пестрота индивидуальности  были  всего  лишь видимостью,   лакировкой.  Лак  облез, остались чудовищные, вязкие и беспорядочные массы - голые бесстыдной и жуткой наготой."

"Сейчас  под  моим пером рождается  слово  Абсурдность, совсем  недавно в парке  я его не нашел, но я его и не искал, оно  мне было ник  чему: я думал без  слов  о  вещах, вместе  с вещами. Абсурдность  -  это  была не  мысль, родившаяся в  моей  голове, не звук голоса, а вот эта длинная мертвая змея у моих ног, деревянная змея. Змея или звериный коготь, корень или коготь грифа - не все ли равно. И, не пытаясь  ничего отчетливо сформулировать, я  понял тогда,  что  нашел  ключ  к  Существованию,  ключ  к моей  Тошноте,  к  моей собственной  жизни. В самом деле, все, что я смог уяснить потом, сводится  к этой основополагающей  абсурдности.  Абсурдность  -  еще  одно  слово, а со словами  я  борюсь:  там же я прикоснулся  к самой  вещи.  Но  теперь я хочу запечатлеть  абсолютный характер этой абсурдности. В  маленьком раскрашенном мирке  людей  жест  или какое-нибудь  событие  могут быть  абсурдными только относительно - по  отношению к обрамляющим их обстоятельствам.  Например, речи безумца абсурдны по отношению к обстановке, в какой он находится, но не по отношению  к его бреду.  Но я  только что познал на  опыте абсолютное  - абсолютное,  или абсурд. Вот  хотя бы  этот корень - в мире нет ничего,  по отношению к чему он не был  бы  абсурден. О, как мне выразить это в  словах? Абсурден по  отношению к камням, к  пучкам желтой травы, к высохшей грязи, к дереву, к  небу,  к  зеленым скамейкам. Неумолимо  абсурден; даже  глубокий, тайный бред природы не был в состоянии его объяснить. Само собой,  я знал  не все - я не видел,  как прорастало  семя,  как  зрело дерево. Но перед этой громадной бугристой лапой неведение, как и знание, было равно  бессмысленно: мир объяснений  и разумных доводов  и мир существования - два разных  мира. Круг не абсурден,  его  легко можно объяснить, вращая  отрезок прямой вокруг одного из его концов. Но круг ведь и не существует. А этот корень, наоборот, существовал именно  постольку, поскольку я не  мог его объяснить. Узловатый, неподвижный, безымянный, он  зачаровывал меня, лез мне в глаза,  непрестанно навязывал  мне свое существование. Тщетно я  повторял: "Это корень" - слова больше  не действовали. Я понимал, что от функции корня - вдыхающего насоса - невозможно перебросить мостик к этому, к этой жесткой и плотной тюленьей коже, к ее  маслянистому, мозолистому, упрямому облику.  Функция  ничего  не объясняла - она позволяла понять в общих чертах, что  такое корень,  но  не данный корень. Этот корень, с  его цветом,  формой,  застывшим движением, не поддавался  никакому  объяснению,  был... уровнем  ниже  его. Каждое  из  ее свойств  как  бы  отчасти утрачивалось  им, вытекало  наружу  и,  наполовину отвердев, становилось почти  вещью,  но в  самом корне  каждое из  них  было лишним, и теперь уже мне казалось, что и весь ствол извергает себя из самого себя,  отрицает себя, теряется  в  странном  избытке."

"Разве я знаю, зачем мы живем? Я  не отчаиваюсь, как она, потому  что никаких особых  надежд я не питал. Скорее я...  удивлен жизнью, которая  дана мне ради -  ради ничего."

"Я  свободен:  в моей жизни нет больше  никакого  смысла - все то, ради чего я пробовал жить, рухнуло, а  ничего другого я придумать не могу.  Я еще молод, у  меня достаточно сил, чтобы начать сначала. Но  что  начать? Только теперь я понял, как надеялся  в разгар моих  страхов, приступов тошноты, что меня спасет Анни. Мое прошлое умерло, маркиз де Рольбон умер, Анни вернулась только для того, чтобы отнять у меня всякую надежду.  Я  один на этой белой,
окаймленной  садами  улице. Один  -  и  свободен.  Но  эта  свобода  слегка напоминает смерть."

"Я тоже хотел быть. Собственно, ничего другого я не  хотел -  вот  она, разгадка   моей  жизни;  в  недрах  всех  моих  начинаний,  которые  кажутся хаотичными,   я   обнаруживаю  одну  неизменную   цель:   изгнать   из  себя существование,  избавить  каждую  секунду от  жировых наслоений, выжать  ее, высушить, самому очиститься, отвердеть, чтобы издать наконец четкий и точный звук ноты саксофона."

Ж.-П. Сартр. Тошнота.

"И вдруг мне становится ясно: этот человек скоро умрет. Он наверняка это знает - ему довольно посмотреться в зеркало: с каждым днем он все больше похож на свой будущий труп. Вот что такое их опыт, вот почему я часто говорю себе: от их опыта несет мертвечиной,  это их последнее прибежище. Доктор очень хотел бы верить в этот свой опыт,  он хотел бы скрыть  от себя невыносимую правду: что он один и нет у него ни умудренности, ни прошлого, и разум его мутнеет, и тело разрушается. И вот он старательно возвел, благоустроил, обставил свой маленький  компенсаторный бред: он уверяет себя, будто  он прогрессирует. У него провалы памяти, мозг иногда работает вхолостую? Ну и что ж - просто он избегает теперь скоропалительных суждений молодости. Он больше  не понимает того, что пишут в книгах? Ну и что ж - просто ему теперь не хочется читать. Он больше  не  может заниматься  любовью? Но он немало занимался  ею в свое время. А любовные шашни куда лучше иметь в прошлом, чем  в настоящем, - на расстоянии можно судить, сравнить, обдумать. И чтобы хватило сил лицезреть в зеркалах свое покойницкое лицо, он пытается уверовать, что  резец запечатлел на этом лице уроки опыта."

"Я поднял голову -  я остался один. Корсиканец, наверно, спустился вниз к  жене -  консьержке  библиотеки.  Мне захотелось  услышать  его шаги.  Но услышал  я  только  треск  рассыпавшегося  в  печи  уголька.  Читальный  зал подернулся туманом, нет, не  настоящим туманом, тот давно рассеялся, другим, которым все еще были полны улицы, он сочился из стен, из мостовой. Все стало каким-то шатким. Конечно, книги по-прежнему стояли на полках на своих местах в  алфавитном порядке, коричневые и  черные корешки и наклейки на них: ОД-фл 7996 (Открытый доступ  - французская литература) или ОД-ен (Открытый доступ
-  естественные  науки).  Но...  как  бы  это  объяснить?  Обычно  плотные, приземистые, они вместе с печкой, с  зелеными лампами,  с большими окнами  и лестницами  ставят рамки будущему. Пока ты остаешься в этих стенах, все чему предстоит случиться, может случиться только справа или слева  от печки. Если бы  сам Святой Дени вошел в зал, неся  в  руках свою голову,  ему все  равно пришлось бы  войти  справа,  пройти  между  полками,  отданными  французской литературе, и  столом,  за которым  работают ассистентки.  И  если он  будет парить в двадцати сантиметрах над полом, не касаясь земли, его окровавленная шея  непременно окажется  как  раз  на уровне третьей  книжной  полки. Таким образом, все эти предметы обычно хотя бы очерчивают границы возможного.
     Так  вот,  сегодня  они  не  очерчивали  ничего  -  казалось,  само их существование поставлено под  вопрос, и им стоит величайшего труда  дотянуть до следующего мгновения. Я  крепко  стиснул в руках книгу, которую читал, - но даже самые резкие ощущения  стерлись. Все  казалось ненастоящим  -  меня окружала картонная декорация, которую в любую минуту можно было передвинуть. Мир ждал, съежившись, затаив дыхание, - ждал своего кризиса, своей Тошноты, как недавно мсье Ахилл.
     Я встал,  я больше не мог оставаться посреди этих обессилевших вещей. Я решил взглянуть из окна  на  череп Эмпетраза. Я прошептал:  "Случиться может все что угодно, все что угодно может  произойти". Понятное  дело, не  в духе тех  ужасов, что  придумали  люди, - Эмпетраз  не пустится в пляс  на своем постаменте, речь совсем о другом.
     Я с ужасом смотрел  на  все эти зыбкие предметы, которые в любую минуту могли рухнуть,  - ну  да,  я  находился  здесь,  я  жил  среди  этих  книг, начиненных знаниями: одни из них описывали незыблемые формы  животного мира, другие объясняли, что в мире  сохраняется неизменное количество энергии, да, я  стоял  у  окна,  стекла которого  имели  строго определенный  коэффициент преломления лучей. Но какие хрупкие это были преграды! По-моему, мир  только потому не  меняется до неузнаваемости за одну ночь, что ему лень. Но сегодня у него был  такой вид, словно он хочет стать  другим. А  в этом случае может
случиться все, решительно все."

"Только не шевелиться, главное - не шевелиться... Ох!
     Мне не удалось удержаться, и я повел плечами.
     Я потревожил вещь, которая ждала,  она обрушилась на меня, она течет во мне,  я  полон  ею. Ничего  особенного:  Вещь - это  я сам.  Существование, освобожденное, вырвавшееся на волю, нахлынуло на меня. Я существую.
     Существую. Это что-то мягкое, очень мягкое,  очень медленное. И  легкое - можно  подумать, оно парит в воздухе. Оно подвижно. Это  какие-то касания - они возникают то здесь, то там и пропадают. Мягкие, вкрадчивые. У меня во рту  пенистая влага. Я проглатываю ее, она скользнула в горло, ласкает меня, и вот уже снова появилась у меня во рту; у  меня  во рту  постоянная  лужица беловатой жидкости, которая - ненавязчиво  -  обволакивает  мой  язык. Эта лужица - тоже я. И язык - тоже. И горло - это тоже я.
     Я вижу кисть своей руки. Она разлеглась  на  столе. Она живет - это я. Она раскрылась,  пальцы  разогнулись  и торчат. Рука  лежит  на  спине.  Она демонстрирует мне  свое жирное брюхо. Она похожа на опрокинувшегося на спину зверька. Пальцы - это лапы. Забавы ради я быстро перебираю ими - это лапки опрокинувшегося на спину краба. Вот краб сдох, лапки  скрючились, сошлись на брюхе моей  кисти. Я вижу ногти - единственную частицу меня самого, которая не живет. А впрочем. Моя кисть перевернулась,  улеглась  ничком, теперь  она
показывает  мне  свою  спину.  Серебристую,  слегка поблескивающую  спину - точь-в-точь рыба, если бы не рыжие волоски у основания фаланг. Я ощущаю свою кисть.  Два  зверька,  шевелящиеся на  концах моих рук,  - это я. Моя  рука почесывает одну из лапок ногтем  другой.  Я  чувствую  ее тяжесть  на столе, который  не  я.  Это ощущение  тяжести  все длится  и  длится, оно  никак не проходит. Да  и  с чего бы ему пройти. В  конце концов  это  невыносимо... Я убираю руку, сую ее в карман.  Но  тут же сквозь  ткань  начинаю чувствовать
тепло моего  бедра. Я  тотчас выбрасываю руку из кармана, вешаю ее на спинку стула. Теперь я чувствую ее тяжесть в запястье. Она слегка тянет, чуть-чуть, мягко, дрябло,  она  существует.  Я сдаюсь  - куда бы  я ее ни положил, она будет  продолжать существовать, а я  буду  продолжать  чувствовать,  что она существует;  я  не  могу  от  нее  избавиться,  как  не могу  избавиться  от
остального  моего тела, от влажного  жара,  который грязнит  мою  рубаху, от теплого сала, которое лениво переливается, словно  его помешивают ложкой, от всех ощущений, которые гуляют внутри, приходят, уходят, поднимаются от боков к подмышке или  тихонько  прозябают  с  утра  до вечера  в  своих  привычных уголках.
     Вскакиваю рывком - если б только я мог перестать думать, мне стало бы легче.  Мысли - вот от  чего особенно  муторно... Они еще хуже,  чем плоть. Тянутся,  тянутся без  конца,  оставляя какой-то странный  привкус. А внутри мыслей - слова, оборванные слова, наметки фраз,  которые возвращаются снова и снова: "Надо прекра... я суще... Смерть...  Маркиз де Роль умер... Я не...Я суще..."  Крутятся, крутятся, и конца им нет. Это хуже всего - потому что тут я  виновник и  соучастник.  К примеру, эта  мучительная жвачка-мысль: "Я существую", ведь пережевываю ее  я. Я сам.  Тело, однажды  начав жить, живет само по себе. Но мысль - нет; это я продолжаю,  развиваю ее. Я существую. Я мыслю о том, что я  существую!  О-о, этот длинный  серпантин, ощущение того, что я существую,  -  это я сам  потихоньку его раскручиваю... Если бы я мог перестать мыслить! Я пытаюсь, что-то выходит  - вроде бы голова наполнилась туманом...  и  вот  опять  все  начинается  сызнова:  "Туман...  Только   не
мыслить... Не хочу мыслить... Я мыслю о том, что не хочу мыслить. Потому что это тоже мысль". Неужто этому никогда не будет конца?
     Моя  мысль  -  это  я:  вот  почему  я  не  могу  перестать мыслить. Я существую,  потому  что мыслю, и я не могу помешать себе мыслить. Вот даже в эту минуту - это чудовищно - я существую потому, что меня приводит в ужас, что я  существую.  Это  я,  я сам извлекаю  себя  из  небытия,  к  которому стремлюсь: моя ненависть, мое  отвращение  к существованию - это все разные способы принудить меня существовать, ввергнуть меня в существование. Мысли,
словно  головокруженье,   рождаются  где-то  позади,  я  чувствую,  как  они рождаются где-то за моим затылком...  стоит мне сдаться,  они окажутся прямо передо  мной,  у меня между  глаз  - и  я  всегда сдаюсь, и мысль набухает, набухает, и становится огромной, и, заполнив меня до краев, возобновляет мое существование."

Вчера, сегодня, завтра.

-Я лишь хотел мирового спокойствия — того, чего желают все.
-Наплевав на природу самих людей?
-Всего лишь на разницу во мнениях.
-Ты хотел остановить мир на сегодняшнем дне.
Но каждодневную жизнь без изменений таковой не назвать.
Это лишь накопление опыта.
-Но зато оно ведет к знанию.
-Ты все же великолепен.
Но от избытка великолепия тебе не видно...
Да... Императору Чарльзу был нужен вчерашний день.
Тебе — сегодняшний.
Но мне нужен завтрашний день.
-Завтра может быть хуже, чем сегодня.
-Нет, лучше.
Потому что люди продолжают стремиться к счастью, сколько бы времени это ни занимало.
-Но это ведет к непомерным желаниям.
Это верх глупости.
Всего лишь чувство...
..порожденное бесплодными надеждами и мечтами.
-Это предел для тебя, смотрящего на мир с высоты члена Императорской Семьи.
Я видел его множество раз.
Люди борются с несчастьями...
Стремятся к будущему...
Все боролись в поисках счастья.
Гиасс, маски, и их источник...
-Противоречишь сам себе.
Ты, до того не считавшись с чужой волей, пришел сюда утверждать о ней и о жизнях других людей.
-Довольно.