понедельник, 21 февраля 2011 г.

А.Камю. "Миф о Сизифе"

"Меня не интересует, свободен ли человек вообще, я могу ощутить лишь свою собственную свободу. У меня нет общих представлений о свободе, но есть лишь несколько отчетливых идей. Проблема "свободы вообще" не имеет смысла, ибо так или иначе связана с проблемой бога. Чтобы знать, свободен ли человек, достаточно знать, есть ли у него господин. Эту проблему делает особенно абсурдной то, что одно и то же понятие и ставит проблему свободы, и одновременно лишает ее всякого смысла, так как в присутствии бога это уже не столько проблема свободы, сколько проблема зла. Альтернатива известна: либо мы не свободны и ответ за зло лежит на всемогущем боге, либо мы свободны и ответственны, а бог не всемогущ. Все тонкости различных школ ничего не прибавили к остроте этого парадокса."

"Абсурд развеял мои иллюзии: завтрашнего дня нет. И отныне это стало основанием моей свободы."

"Важна, - говорит Ницше, - не вечная жизнь, а вечная живость."

""Искусство, и ничего кроме искусства, - говорит Ницше, - искусство нам дано, чтобы не умереть от истины".

"В конце концов мы всегда принимаем облик наших истин."

"Я оставляю Сизифа у подножия его горы. Ноша всегда найдется. Но Сизиф учит высшей верности, которая отвергает богов и двигает камни. Он тоже считает, что все хорошо. Эта вселенная, отныне лишенная властелина, не кажется ему ни бесплодной, ни ничтожной. Каждая крупица камня, каждый отблеск руды на полночной горе составляет для него целый мир. Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека. Сизифа следует представлять себе счастливым."

суббота, 5 февраля 2011 г.

А. Камю. Миф о Сизифе.

"Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема - проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, - значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное - имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями второстепенно. Таковы условия игры: прежде всего нужно дать ответ. И если верно, как того хотел Ницше, что заслуживающий уважения философ должен служить примером, то понятна и значимость ответа - за ним последуют определенные действия. Эту очевидность чует сердце, но в нее необходимо вникнуть, чтобы сделать ясной для ума."

"Причин для самоубийства много, и самые очевидные из них, как правило, не самые действенные. "

"Подобно великим произведениям искусства, глубокие чувства значат всегда больше того, что вкладывает и них сознание. В привычных действиях и мыслях обнаруживаются неизменные симпатии или антипатии души, они прослеживаются в выводах, о которых сама душа ничего не знает. Большие чувства таят в себе целую вселенную, которая может быть величественной или жалкой; они высвечивают некий мир, наделенный своей собственной аффективной атмосферой. Есть целые вселенные ревности, честолюбия, эгоизма или щедрости. Вселенная предполагает наличие метафизической системы или установки сознания. То, что верно в отношении отдельных чувств, тем более верно для лежащих в их основании эмоций. Они неопределенны и смутны, но в то же время "достоверны"; столь же отдаленны, сколь и "наличии" - подобно эмоциям, дающим нам переживание прекрасного или пробуждающим чувство абсурда."

"Даже в сотый раз увидев одного актера, я не стану утверждать, будто знаю его лично. И все же, когда я говорю, что знаю его несколько лучше, увидев в сотый раз и попытавшись суммировать во им сыгранное, в моих словах есть доля истины. Это парадокс, а вместе с тем и притча. Мораль ее в том, что человек определяется разыгрываемыми им комедиями ничуть не меньше, чем искренними порывами души. Речь идет о чувствах, которые нам недоступны во всей своей глубине; но они частично отражаются в поступках, в установках сознания, необходимых для того или иного чувства. Попятно, что тем самым я задаю метод. Но это - метод анализа, а не познания. Метод познания предполагает метафизическую доктрину, которая заранее определяет выводы, вопреки всем заверениям в беспредносылочности метода. С первых страниц книги нам известно содержание последних, причем связь их является неизбежной. Определяемый здесь метод передает чувство невозможности какого бы то ни было истинного познания. Он дает возможность перечислить видимости, прочувствовать душевный климат."

"Начало всех великих действий и мыслей ничтожно. Великие деяния часто рождаются на уличном перекрестке или у входа в ресторан. Так и с абсурдом. Родословная абсурдного мира восходит к нищенскому рождению. Ответ "ни о чем" на вопрос, о чем мы думаем, в некоторых ситуациях есть притворство. Это хорошо знакомо влюбленным. Но если ответ искренен, если он передает то состояние души, когда пустота становится красноречивой, когда рвется цепь каждодневных действий и сердце впустую ищет утерянное звено, то здесь как будто проступает первый знак абсурдности."

"Я говорил, что мир абсурден, но я слишком поспешил. Сам по себе этот мир неразумен - вот и все, что можно сказать о нем. Абсурд же столкновение этой иррациональности с отчаянной жаждой ясности, зов которой раздается в глубинах человеческой души."

четверг, 3 февраля 2011 г.

Ж.-П.Сартр. Тошнота.

"Так  вот что  такое Тошнота,  значит,  она и  есть  эта бьющая  в глаза очевидность? А я-то ломал себе голову! И писал о ней невесть  что! Теперь  я знаю:  я существую, мир существует, и я знаю, что мир существует. Вот и все. Но мне это безразлично. Странно, что все мне настолько безразлично, меня это пугает."

"У меня перехватило дух.  Никогда до этих  последних дней  я не понимал, что  значит "существовать".  Я  был  как  все  остальные  люди, как те,  что прогуливаются по берегу  моря в своих весенних одеждах. Я, как они, говорил: "Море - зеленое, а белая точка вверху - это чайка",  но я  не  чувствовал, что все это существует, что чайка -  это "существующая чайка". Как правило, существование прячется от глаз. Оно тут, оно вокруг нас, в нас, оно мы сами, нельзя произнести двух слов, не говоря о нем, но прикоснуться к нему нельзя. Когда я считал, что  думаю о нем, пожалуй, я  не думал ни о чем,  голова моя была пуста,  а может, в ней было всего одно  слово - "существовать". Или  я мыслил... как бы это  выразиться? Я  мыслил  категорией принадлежности. Я говорил себе:  "Море принадлежит  к  группе предметов зеленого  цвета,  или зеленый цвет - одна из характеристик моря". Даже когда я смотрел на вещи, я был  далек от мысли, что они существуют, - они  представали передо мной как некая  декорация. Я  брал  их в  руки,  пользовался  ими,  предвидел,  какое сопротивление они могут оказать. Но все это происходило на поверхности. Если бы меня  спросили,  что такое существование, я по чистой совести ответил бы: ничего, пустая форма, привносимая  извне, ничего не меняющая в сути вещей. И вдруг  на тебе - вот оно, все стало  ясно как  день;  существование  вдруг сбросило  с  себя   свои  покровы. Оно  утратило  безобидность  абстрактной категории: это  была сама плоть вещей, корень состоял из существования. Или, вернее,  корень, решетка парка, скамейка, жиденький газон  лужайки - все исчезло;  разнообразие  вещей, пестрота индивидуальности  были  всего  лишь видимостью,   лакировкой.  Лак  облез, остались чудовищные, вязкие и беспорядочные массы - голые бесстыдной и жуткой наготой."

"Сейчас  под  моим пером рождается  слово  Абсурдность, совсем  недавно в парке  я его не нашел, но я его и не искал, оно  мне было ник  чему: я думал без  слов  о  вещах, вместе  с вещами. Абсурдность  -  это  была не  мысль, родившаяся в  моей  голове, не звук голоса, а вот эта длинная мертвая змея у моих ног, деревянная змея. Змея или звериный коготь, корень или коготь грифа - не все ли равно. И, не пытаясь  ничего отчетливо сформулировать, я  понял тогда,  что  нашел  ключ  к  Существованию,  ключ  к моей  Тошноте,  к  моей собственной  жизни. В самом деле, все, что я смог уяснить потом, сводится  к этой основополагающей  абсурдности.  Абсурдность  -  еще  одно  слово, а со словами  я  борюсь:  там же я прикоснулся  к самой  вещи.  Но  теперь я хочу запечатлеть  абсолютный характер этой абсурдности. В  маленьком раскрашенном мирке  людей  жест  или какое-нибудь  событие  могут быть  абсурдными только относительно - по  отношению к обрамляющим их обстоятельствам.  Например, речи безумца абсурдны по отношению к обстановке, в какой он находится, но не по отношению  к его бреду.  Но я  только что познал на  опыте абсолютное  - абсолютное,  или абсурд. Вот  хотя бы  этот корень - в мире нет ничего,  по отношению к чему он не был  бы  абсурден. О, как мне выразить это в  словах? Абсурден по  отношению к камням, к  пучкам желтой травы, к высохшей грязи, к дереву, к  небу,  к  зеленым скамейкам. Неумолимо  абсурден; даже  глубокий, тайный бред природы не был в состоянии его объяснить. Само собой,  я знал  не все - я не видел,  как прорастало  семя,  как  зрело дерево. Но перед этой громадной бугристой лапой неведение, как и знание, было равно  бессмысленно: мир объяснений  и разумных доводов  и мир существования - два разных  мира. Круг не абсурден,  его  легко можно объяснить, вращая  отрезок прямой вокруг одного из его концов. Но круг ведь и не существует. А этот корень, наоборот, существовал именно  постольку, поскольку я не  мог его объяснить. Узловатый, неподвижный, безымянный, он  зачаровывал меня, лез мне в глаза,  непрестанно навязывал  мне свое существование. Тщетно я  повторял: "Это корень" - слова больше  не действовали. Я понимал, что от функции корня - вдыхающего насоса - невозможно перебросить мостик к этому, к этой жесткой и плотной тюленьей коже, к ее  маслянистому, мозолистому, упрямому облику.  Функция  ничего  не объясняла - она позволяла понять в общих чертах, что  такое корень,  но  не данный корень. Этот корень, с  его цветом,  формой,  застывшим движением, не поддавался  никакому  объяснению,  был... уровнем  ниже  его. Каждое  из  ее свойств  как  бы  отчасти утрачивалось  им, вытекало  наружу  и,  наполовину отвердев, становилось почти  вещью,  но в  самом корне  каждое из  них  было лишним, и теперь уже мне казалось, что и весь ствол извергает себя из самого себя,  отрицает себя, теряется  в  странном  избытке."

"Разве я знаю, зачем мы живем? Я  не отчаиваюсь, как она, потому  что никаких особых  надежд я не питал. Скорее я...  удивлен жизнью, которая  дана мне ради -  ради ничего."

"Я  свободен:  в моей жизни нет больше  никакого  смысла - все то, ради чего я пробовал жить, рухнуло, а  ничего другого я придумать не могу.  Я еще молод, у  меня достаточно сил, чтобы начать сначала. Но  что  начать? Только теперь я понял, как надеялся  в разгар моих  страхов, приступов тошноты, что меня спасет Анни. Мое прошлое умерло, маркиз де Рольбон умер, Анни вернулась только для того, чтобы отнять у меня всякую надежду.  Я  один на этой белой,
окаймленной  садами  улице. Один  -  и  свободен.  Но  эта  свобода  слегка напоминает смерть."

"Я тоже хотел быть. Собственно, ничего другого я не  хотел -  вот  она, разгадка   моей  жизни;  в  недрах  всех  моих  начинаний,  которые  кажутся хаотичными,   я   обнаруживаю  одну  неизменную   цель:   изгнать   из  себя существование,  избавить  каждую  секунду от  жировых наслоений, выжать  ее, высушить, самому очиститься, отвердеть, чтобы издать наконец четкий и точный звук ноты саксофона."