вторник, 28 июля 2015 г.

Книгоотчет Кирово-Чепецк 2015




У кого на слуху этот роман, знают, что он полная противоположность роману Хаксли "О дивный новый мир". Цитаты из него даны в посте чуть ниже, но я напомню, что Хаксли создал мир потребления, где люди счастливы, живут полностью обеспеченные всеми благами, независимо от той касты, к которой они принадлежат. Все обеспечены работой, отдыхом, сексом. Все высшие моральные ценности полностью обесценены. По сути, человек стал циничным и даже не понимает, что что-то не так. 

Оруэлл наоборот описывает мир Идеи. В центре описания социалистическая Англия. Сразу все вспомните СССР. Тут тоже есть главная партия, которая заправляет всеми делами, остальные должны безропотно подчиняться, любить свою страну до безумия, верить на слово ВСЕМУ, что говорит правящая верхушка. За каждым членом партии (которые не относятся к правящей верхушке) следят с помощью телеэкранов круглосуточно, которые работают на прием и передачу. Следят, чтобы не было сказано не только неправильного слова, но и не было неправильного выражения лица. 

Суть в том, что правительство с помощью СМИ само создает мир. Мир уже не является объективной реальностью, он является субъективным. Как только человек становится неугодным партии, то его "распыляют". От него нигде не остается информации. Из всех газет, всех фотографий его убирают. 

Жизнь человека сводится к получению пайков еды (которые из-за вечной вйны очень малы) и участии в жизни партии. Дети доносят на родителей. Существуют пятиминутки ненависти. Секс не должен доставлять удоволствия, это только для деторождения. Люди живут в нищете и полном упадке.

Очень подробно и интересно описывается процесс "распыления" человека. Его не убивают, из него ничего не выбивают. Его просто заставляют так же подобострастно полюбить этот Мир и верить каждому слову правительства. Для этого используют любые способы. Как только человек полностью покорится системе, только тогда его убивают. Потому что он сам рад, что его убивают - ведь он был таким "плохим" членом общества. Это обязательное условие расстрела. Человек должен сам искренне его хотеть.



"Теоретически военные усилия всегда планируются так, чтобы  поглотить  все  излишки,  которые  могли  бы остаться  после  того, как будут удовлетворены минимальные нужды населения. Практически нужды  населения  всегда  недооцениваются,  и  в  результате -- хроническая нехватка  предметов  первой  необходимости;  но  она  считается полезной.  Это  обдуманная политика: держать даже привилегированные слои на грани лишений, ибо общая скудость повышает значение мелких привилегий и тем увеличивает различия между одной группой и другой. По меркам начала XX века даже член внутренней партии ведет аскетическую и многотрудную жизнь. Однако немногие преимущества, которые ему  даны,  -- большая, хорошо оборудованная квартира, одежда из лучшей ткани, лучшего качества пища, табак  и  напитки, два  или  три  слуги,  персональный  автомобиль  или  вертолет – пропастью отделяют его от члена внешней партии,  а  тот в свою очередь имеет такие же преимущества перед  беднейшей  массой,  которую  мы  именуем  "пролы".  Это социальная  атмосфера  осажденного  города,  где разница между богатством и нищетой  заключается  в  обладании  куском  конины.  Одновременно благодаря ощущению войны, а следовательно, опасности передача всей  власти  маленькой верхушке представляется естественным, необходимым условием выживания.  Война,  как нетрудно видеть, не только осуществляет нужные разрушения, но и осуществляет их психологически приемлемым способом. В принципе было бы очень просто израсходовать избыточный труд  на возведение храмов и пирамид, рытье ям, а затем их засыпку или даже на производство огромного  количества товаров, с тем чтобы после предавать их огню. Однако так мы создадим только экономическую, а не эмоциональную базу иерархического общества. Дело тут не в  моральном  состоянии  масс -- их настроения роли не играют, покуда массы приставлены к работе, -- а  в  моральном состоянии самой партии. От любого, пусть самого незаметного члена партии требуется знание дела,  трудолюбие  и даже  ум в узких пределах, но так же необходимо, чтобы он был невопрошающим невежественным фанатиком  и  в  душе  его  господствовали страх, ненависть, слепое  поклонение  и  оргиастический   восторг.   Другими   словами,   его ментальность должна соответствовать состоянию войны. Неважно, идет ли война на  самом  деле,  и,  поскольку  решительной победы быть не может, неважно, хорошо идут дела на  фронте  или  худо.  Нужно одно: находиться в состоянии войны. Осведомительство, которого партия требует от своих членов и которого легче добиться в атмосфере войны, приняло всеобщий характер, но,  чем  выше люди  по  положению,  тем  активнее  оно  проявляется. Именно во внутренней партии  сильнее  всего   военная   истерия   и   ненависть   к  врагу.  Как администратор, член внутренней партии нередко должен знать, что та или иная военная сводка не соответствует истине, нередко ему известно, что вся война -- фальшивка и либо вообще не ведется, либо ведется совсем не с той  целью, которую   декларируют;   но   такое  знание  легко  нейтрализуется  методом двоемыслия. При всем этом ни в  одном члене внутренней партии не пошатнется мистическая вера в то, что  война  --  настоящая,  кончится  победоносно  и Океания станет безраздельной хозяйкой земного шара."

"В прошлые века классовые различия были не только неизбежны, но и желательны. За цивилизацию пришлось платить  неравенством.  Но  с  развитием  машинного  производства  ситуация изменилась.  Хотя  люди  по-прежнему  должны  были  выполнять  неодинаковые работы, исчезла необходимость в том, чтобы они стояли на разных  социальных и  экономических  уровнях. Поэтому с точки зрения новых групп, готовившихся захватить власть, равенство людей  стало  уже  не  идеалом, к которому надо стремиться, а опасностью, которую надо предотвратить. "

"Это видно по его лицу. О'Брайен знает все. Знает в тысячу раз лучше Уинстона, в каком убожестве живут люди, какой  ложью и жестокостью партия удерживает их в этом состоянии. Он понял  все,  все  оценил  и  не  поколебался  в  своих убеждениях:  все  оправдано  конечной  целью.  Что ты можешь сделать, думал Уинстон,  против  безумца,  который   умнее  тебя,  который  беспристрастно выслушивает твои аргументы и продолжает упорствовать в своем безумии? 
-- Вы правите нами для нашего блага, -- слабым голосом сказал  он.  -- Вы считаете, что люди не способны править собой, и поэтому...     
 Он  вздрогнул  и  чуть  не  закричал. Боль пронзила его тело. О'Брайен поставил рычаг на тридцать пять.      
-- Глупо, Уинстон, глупо! --  сказал  он.  --  Я ожидал от вас лучшего ответа.      
Он отвел рычаг обратно и продолжал:      
-- Теперь я сам отвечу на этот вопрос. Вот  как.  Партия  стремится  к власти  исключительно  ради  нее  самой.  Нас  не занимает чужое благо, нас занимает только власть.  Ни  богатство,  ни  роскошь,  ни  долгая жизнь, ни счастье -- только власть, чистая власть. Что  означает  чистая  власть,  вы скоро  поймете.  Мы  знаем,  что  делаем,  и  в  этом  наше отличие от всех олигархий прошлого. Все остальные, даже те, кто напоминал нас, были трусы и лицемеры. Германские нацисты и русские  коммунисты  были уже очень близки к нам по методам, но у них не  хватило  мужества  разобраться  в  собственных мотивах.  Они  делали  вид  и,  вероятно, даже верили, что захватили власть вынужденно, на ограниченное время, а  впереди, рукой подать, уже виден рай, где люди будут свободны и равны. Мы не такие. Мы знаем, что власть  никогда не  захватывают  для  того, чтобы от нее отказаться. Власть -- не средство; она -- цель. Диктатуру  учреждают  не  для  того, чтобы охранять революцию; революцию совершают для того, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий -- репрессии. Цель пытки -- пытка. Цель  власти  --  власть.  Теперь  вы  меня немного понимаете?"

" --  Мы  --  жрецы  власти,  -- сказал он. -- Бог -- это власть. Но что касается вас, власть -- покуда только слово. Пора объяснить вам, что значит "власть". Прежде всего вы  должны  понять, что власть коллективная. Индивид обладает властью настолько, насколько он перестал быть индивидом. Вы знаете партийный лозунг: "Свобода -- это рабство". Вам не приходило в голову,  что его можно перевернуть? Рабство -- это свобода. Один -- свободный – человек всегда  терпит  поражение.  Так  и  должно быть, ибо каждый человек обречен  умереть, и это его самый  большой  изъян.  Но  если он может полностью, без остатка подчиниться, если он  может  отказаться  от  себя,  если  он  может раствориться  в  партии  так,  что  он  станет партией, тогда он всемогущ и бессмертен. Во-вторых, вам следует  понять,  что  власть  -- это власть над людьми, над телом, но самое главное -- над разумом. Власть над материей  -- над  внешней  реальностью,  как  вы  бы  ее  назвали, -- не имеет значения. Материю мы уже покорили полностью.
На миг Уинстон забыл о  шкале.  Напрягая все силы, он попытался сесть, но только сделал себе больно.
 -- Да как вы можете покорить материю? -- вырвалось у него. -- Вы  даже климат, закон тяготения не покорили. А есть еще болезни, боль, смерть...
    О'Брайен остановил его движением руки.
 --   Мы   покорили   материю,   потому   что   мы  покорили  сознание. Действительность -- внутри черепа. Вы  это постепенно уясните, Уинстон. Для нас нет ничего невозможного. Невидимость, левитация -- что угодно. Если  бы я  пожелал, я мог бы взлететь сейчас с пола, как мыльный пузырь. Я этого не желаю,  потому  что  этого  не  желает  партия.  Вы  должны  избавиться  от представлений девятнадцатого века относительно  законов природы. Мы создаем законы природы.      
-- Как же вы создаете? Вы даже  на  планете  не  хозяева.  А  Евразия, Остазия? Вы их пока не завоевали.      
-- Не важно. Завоюем, когда нам будет надо. А если не завоюем – какая разница? Мы можем исключить их из нашей жизни. Океания -- это весь мир.      
--  Но  мир  сам  --  всего лишь пылинка. А человек мал... беспомощен! Давно ли он существует? Миллионы лет Земля была необитаема.      
-- Чепуха. Земле столько же лет,  сколько  нам, она не старше. Как она может быть старше? Вне человеческого сознания ничего не существует.      
-- Но  в  земных  породах  --  кости  вымерших  животных...  мамонтов, мастодонтов,  огромных  рептилий,  они  жили  задолго  до  того,  как стало известно о человеке.      
--  Вы  когда-нибудь  видели  эти  кости,  Уинстон?  Нет,  конечно. Их выдумали биологи девятнадцатого века. До человека  не  было  ничего.  После человека, если он кончится, не будет ничего. Нет ничего, кроме человека.      --  Кроме нас есть целая вселенная. Посмотрите на звезды! Некоторые -- в миллионах световых лет от нас. Они всегда будут недоступны.      
-- Что такое  звезды?  --  равнодушно  возразил  О'Брайен. – Огненные крупинки в скольких-то километрах отсюда. Если бы мы  захотели,  мы  бы  их достигли  или  сумели  бы  их  погасить. Земля -- центр вселенной. Солнце и звезды обращаются вокруг нас.      
Уинстон снова  попытался  сесть.  Но  на  этот  раз  ничего не сказал. О'Брайен продолжал, как бы отвечая на его возражение:
 -- Конечно, для определенных задач это не годится. Когда мы плывем  по океану  или  предсказываем  затмение,  нам  удобнее предположить, что Земля вращается вокруг  Солнца  и  что  звезды  удалены  на  миллионы  и миллионы километров. Но что из этого? Думаете, нам не по силам  разработать  двойную астрономию?  Звезды могут быть далекими или близкими в зависимости от того, что нам нужно. Думаете, наши  математики  с  этим не справятся? Вы забыли о двоемыслии?"

"--  Я  вам  говорю,  Уинстон,  метафизика  -- не ваша сильная сторона. Слово, которое вы пытаетесь вспомнить,  -- солипсизм. Но вы ошибаетесь. Это не солипсизм. Коллективный солипсизм, если угодно. И все-таки -- это  нечто другое; в сущности -- противоположное. Мы уклонились от темы, -- заметил он уже  другим  тоном.  --  Подлинная  власть,  власть,  за  которую мы должны сражаться день и ночь, -- это власть не над предметами, а над людьми. – Он смолк, а потом спросил,  как  учитель  способного  ученика: -- Уинстон, как человек утверждает свою власть над другими?
     Уинстон подумал.
     -- Заставляя его страдать, -- сказал он.
     -- Совершенно верно. Заставляя его страдать. Послушания  недостаточно. Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он исполняет вашу волю,  а  не свою собственную? Власть состоит в том, чтобы причинять боль и унижать. В том, чтобы разорвать сознание людей на куски и составить снова в таком виде, в каком вам угодно.  Теперь  вам понятно, какой мир мы создаем? Он будет полной противоположностью тем глупым гедонистическим  утопиям, которыми тешились прежние реформаторы. Мир страха, предательства и мучений, мир   топчущих   и   растоптанных,  мир,  который,  совершенствуясь,  будет  становиться не менее, а  более  безжалостным;  прогресс  в нашем мире будет направлен к  росту  страданий.  Прежние  цивилизации  утверждали,  что  они основаны  на  любви  и  справедливости. Наша основана на ненависти. В нашем мире не будет иных чувств, кроме страха, гнева, торжества и самоуничижения. Все остальные мы истребим. Все.  Мы  искореняем прежние способы мышления -- пережитки дореволюционных времен. Мы  разорвали  связи  между  родителем  и ребенком,  между мужчиной и женщиной, между одним человеком и другим. Никто уже не доверяет ни жене, ни ребенку,  ни  другу.  А скоро и жен и друзей не будет. Новорожденных мы заберем у матери, как забираем яйца из-под несушки. Половое влечение вытравим. Размножение станет ежегодной формальностью,  как возобновление  продовольственной  карточки.  Оргазм  мы сведем на нет. Наши неврологи уже  ищут  средства.  Не  будет  иной  верности,  кроме партийной верности. Не будет иной любви, кроме любви к Старшему Брату. Не будет иного смеха, кроме победного смеха над поверженным врагом.  Не  будет  искусства, литературы,  науки. Когда мы станем всесильными, мы обойдемся без науки. Не будет различия  между  уродливым  и  прекрасным. Исчезнет любознательность, жизнь не будет искать себе  применения.  С  разнообразием  удовольствий  мы покончим.  Но  всегда  --  запомните,  Уинстон,  --  всегда будет опьянение властью, и чем дальше, тем  сильнее,  тем острее. Всегда, каждый миг, будет пронзительная  радость  победы,  наслаждение  оттого,   что   наступил   на беспомощного  врага.  Если  вам  нужен  образ  будущего,  вообразите сапог, топчущий лицо человека -- вечно.      Он  умолк,  словно  ожидая,   что   ответит  Уинстон.  Уинстону  опять захотелось зарыться в койку. Он ничего не мог сказать. Сердце у него стыло. О'Брайен продолжал:
     -- И помните, что  это  --  навечно.  Лицо  для  растаптывания  всегда найдется. Всегда найдется еретик, враг общества, для того чтобы его снова и снова  побеждали  и  унижали. Все, что вы перенесли с тех пор, как попали к нам в  руки,  --  все  это  будет  продолжаться,  только  хуже.  Никогда не прекратятся шпионство, предательства, аресты, пытки,  казни,  исчезновения. Это  будет  мир  террора  --  в  такой  же  степени, как мир торжества. Чем могущественнее  будет  партия,  тем   она   будет  нетерпимее;  чем  слабее сопротивление, тем суровее деспотизм. Голдстейн  и  его  ереси  будут  жить вечно.  Каждый  день, каждую минуту их будут громить, позорить, высмеивать, оплевывать -- а они сохранятся. Эта драма, которую я с вами разыгрывал семь лет, будет разыгрываться  снова  и  снова,  и  с  каждым  поколением – все изощреннее. У нас всегда найдется еретик -- и будет здесь кричать от  боли, сломленный  и  жалкий,  а в конце, спасшись от себя, раскаявшись до глубины души, сам прижмется к нашим ногам.  Вот  какой мир мы построим, Уинстон. От победы к победе, за триумфом триумф и  новый  триумф:  щекотать,  щекотать, щекотать нерв власти. Вижу, вам становится понятно, какой это будет мир. Но в   конце  концов  вы  не  просто  поймете.  Вы  примете  его,  будете  его приветствовать, станете его частью.
     Уинстон немного опомнился и без убежденности возразил:
     -- Вам не удастся.
     -- Что вы хотите сказать?
     -- Вы не сможете создать  такой  мир, какой описали. Это мечтание. Это невозможно.
     -- Почему?
     -- Невозможно построить цивилизацию на страхе, ненависти и жестокости. Она не устоит.
     -- Почему?
     -- Она нежизнеспособна. Она рассыплется. Она кончит самоубийством.
     -- Чепуха. Вы внушили себе,  что  ненависть  изнурительнее  любви.  Да почему  же?  А  если  и так -- какая разница? Положим, мы решили, что будем быстрее изнашиваться. Положим, увеличили темп человеческой жизни так, что к тридцати годам наступает маразм. И  что  же от этого изменится? Неужели вам непонятно, что смерть индивида -- это не смерть? Партия бессмертна.
     Как всегда, его голос поверг Уинстона в состояние беспомощности. Кроме того, Уинстон боялся, что, если продолжать спор, О'Брайен  снова  возьмется за  рычаг.  Но  смолчать  он  не  мог.  Бессильно,  не  находя  доводов  -- единственным  подкреплением  был  немой  ужас, который вызывали у него речи О'Брайена, -- он возобновил атаку:
     -- Не знаю... все  равно.  Вас  ждет  крах.  Что-то вас победит. Жизнь победит.
     -- Жизнью мы управляем, Уинстон,  на  всех  уровнях.  Вы  воображаете, будто существует нечто, называющееся человеческой натурой, и она возмутится тем,  что  мы творим, -- восстанет. Но человеческую натуру создаем мы. Люди бесконечно податливы. А может быть, вы  вернулись к своей прежней идее, что восстанут и свергнут нас пролетарии или рабы? Выбросьте это из головы.  Они беспомощны,  как  скот.  Человечество  --  это  партия. Остальные -- вне -- ничего не значат.
     -- Все равно. В конце концов  они вас победят. Рано или поздно поймут, кто вы есть, и разорвут вас в клочья.
     -- Вы уже видите какие-нибудь признаки? Или какое-нибудь основание для такого прогноза?
     -- Нет. Я просто верю. Я знаю, что  вас  ждет  крах.  Есть  что-то  во вселенной, не знаю... какой-то дух, какой-то принцип, и вам его не одолеть, 
     -- Уинстон, вы верите в бога?
     -- Нет.
     -- Так что за принцип нас победит?
     -- Не знаю. Человеческий дух.
     -- И себя вы считаете человеком?
     -- Да.
     --  Если  вы человек, Уинстон, вы -- последний человек. Ваш вид вымер; мы наследуем Землю.  Вы  понимаете,  что  вы  один?  Вы  вне истории, вы не существуете. -- Он вдруг посуровел и резко произнес: -- Вы  полагаете,  что вы морально выше нас, лживых и жестоких?
     -- Да, считаю, что я выше вас.
     О'Брайен  ничего  не ответил. Уинстон услышал два других голоса. Скоро он узнал в одном из них свой.  Это  была запись их разговора с О'Брайеном в тот вечер, когда он вступил в Братство. Уинстон  услышал,  как  он  обещает обманывать, красть, совершать подлоги, убивать, способствовать наркомании и проституции, разносить венерические болезни, плеснуть в лицо ребенку серной
кислотой.  О'Брайен  нетерпеливо  махнул  рукой, как бы говоря, что слушать дальше нет смысла. Потом повернул выключатель, и голоса смолкли.
     -- Встаньте с кровати, -- сказал он.
     Захваты сами собой открылись. Уинстон опустил ноги на пол и неуверенно встал.
     --  Вы  последний  человек,  --   сказал  О'Брайен.  --  Вы  хранитель человеческого  духа.  Вы  должны  увидеть  себя  в  натуральную   величину. Разденьтесь.
     Уинстон  развязал  бечевку, державшую комбинезон. Молнию из него давно вырвали. Он не мог вспомнить, раздевался ли  хоть раз догола с тех пор, как его арестовали. Под  комбинезоном  его  тело  обвивали  грязные  желтоватые тряпки,  в  которых с трудом можно было узнать остатки белья. Спустив их на пол, он увидел в  дальнем  углу  комнаты  трельяж.  Он подошел к зеркалам и
замер. У него вырвался крик.
     -- Ну-ну, -- сказал О'Брайен.  --  Станьте  между  створками  зеркала. Полюбуйтесь на себя и сбоку.
     Уинстон замер от испуга. Из зеркала к нему шло что-то согнутое, серого цвета,  скелетообразное.  Существо  это  пугало  даже  не  тем, что Уинстон признал в нем  себя,  а  одним  своим  видом.  Он  подошел ближе к зеркалу. Казалось, что он выставил лицо вперед, -- так  он  был  согнут.  Измученное лицо  арестанта  с  шишковатым  лбом,  лысый  череп,  загнутый нос и словно разбитые скулы, дикий, настороженный  взгляд.  Щеки изрезаны морщинами, рот запал. Да, это было его лицо, но ему казалось, что оно  изменилось  больше, чем  он  изменился  внутри.  Чувства,  изображавшиеся  на  лице,  не  могли соответствовать  тому,  что он чувствовал на самом деле. Он сильно облысел. Сперва ему показалось, что  и  поседел  вдобавок,  но это просто череп стал серым. Серым от старой, въевшейся грязи стало у него все --  кроме  лица  и рук.  Там  и  сям  из-под  грязи  проглядывали  красные  шрамы от побоев, а варикозная язва  превратилась  в  воспаленное  месиво, покрытое шелушащейся кожей. Но больше всего его испугала худоба. Ребра, обтянутые кожей, грудная клетка скелета; ноги усохли так, что колени стали толще  бедер.  Теперь  он понял,  почему  О'Брайен  велел ему посмотреть на себя сбоку. Еще немного и тощие плечи сойдуться, грудь  превратилась  в  яму; тощая шея сгибалась под тяжестью головы. Если бы его спросили,  он  сказал  бы,  что  это  --  тело шестидесятилетнего старика, страдающего неизлечимой болезнью."

"Ноги Уинстона судорожно двигались под столом.  Он не встал с места, но мысленно уже бежал, бежал быстро, он был  с  толпой  на  улице  и  глох  от собственного  крика.  Он опять посмотрел на портрет Старшего Брата. Колосс, вставший над земным шаром! Скала,  о  которую разбиваются азийские орды! Он подумал, что десять минут назад, всего десять минут назад в  душе  его  еще жило  сомнение и он не знал, какие будут известия: победа или крах. Нет, не только евразийская армия канула в  небытие!  Многое изменилось в нем с того
первого дня в министерстве любви, но окончательное,  необходимое  исцеление совершилось лишь сейчас.
     Голос  из  телекрана  все  еще  сыпал  подробностями  --  о побоище, о пленных, о  трофеях,  --  но  крики  на  улицах  немного  утихли. Официанты принялись за работу. Один из них  подошел  с  бутылкой  джина.  Уинстон,  в блаженном  забытьи,  даже  не  заметил, как ему наполнили стакан. Он уже не бежал и не кричал с толпой. Он  снова  был в министерстве любви, и все было прощено, и душа его была чиста, как родниковая вода.  Он  сидел  на  скамье подсудимых,  во  всем  признавался,  на  всех  давал показания. Он шагал по вымощенному кафелем коридору с ощущением,  как будто на него светит солнце, а сзади следовал вооруженный охранник.  Долгожданная  пуля  входила  в  его мозг.
     Он  остановил  взгляд  на громадном лице. Сорок лет ушло у него на то,  тобы понять, какая улыбка  прячется  в  черных  усах. О жестокая, ненужная размолвка! О упрямый, своенравный беглец, оторвавшийся  от  любящей  груди! Две  сдобренные  джином  слезы  прокатились по крыльям носа. Но все хорошо, теперь все хорошо,  борьба  закончилась.  Он  одержал  над собой победу. Он любил Старшего Брата."

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.