вторник, 28 июля 2015 г.

Книгоотчет Кирово-Чепецк 2015



Отличный роман для того, чтобы прочувствовать дух английского общества между 1 и 2 мировой. К тому же подобраны герои с различными типичными характерами и проблемами, возможно в ком-нибудь вы узнаете и себя. 

"- Слишком странной она никогда не будет, - сказал  Филип.  -  Какой  бы странной она ни была, реальная жизнь всегда будет еще более  сложной  и  еще более странной. Мы смотрим на жизнь, и нам кажется, что  все  в  ней  именно так, как  должно  быть;  а  стоит  подумать,  и  все  покажется  чрезвычайно странным. И чем больше о ней думаешь, тем более странной  становится  жизнь. Как раз об этом я хотел бы написать в своей книге - о том,  как  удивительны самые обыкновенные вещи. Для этого  годится  любой  сюжет,  любая  ситуация, потому что в каждой вещи можно найти решительно все.  Можно  написать  целую
книгу о том, как человек прошел от Пиккадилли-серкус до Черинг-Кросс. Или  о том, как мы с тобой сидим здесь, на огромном пароходе, плывущем по  Красному морю. И это будет очень сложно и очень странно. Когда  начинаешь  размышлять об эволюции, о человеческом трудолюбии и способностях, о  социальном  строе, то есть обо всем том, что дало нам возможность сидеть здесь, в то время  как кочегары ради нашего удовольствия мучаются в нечеловеческой жаре, а  паровые турбины делают пять тысяч оборотов в минуту, а небо сине, а свет не обтекает вокруг препятствий, благодаря чему  образуется  тень,  а  солнце  все  время наполняет нас энергией, чтобы мы могли жить  и  думать,  -  так  вот,  когда подумаешь обо всем этом и о миллионе других вещей, тогда видишь, что создать что-нибудь более сложное и странное, чем этот мир, все равно  невозможно.  И никакая картина не может вместить всю действительность. 
- А все-таки, - сказала Элинор после долгого молчания, -  мне  хотелось бы, чтобы ты когда-нибудь написал простую  и  правдивую  книгу  о  том,  как молодой человек и молодая женщина полюбили друг друга, а потом поженились  и как им было трудно, но они преодолели все препятствия и все кончилось  очень хорошо.
     - А может быть, детективный роман? - Он  рассмеялся.  Но,  подумал  он, может быть, он не пишет таких книг просто потому, что не умеет?  Простота  в искусстве дается трудней, чем самая запутанная сложность. Со сложностями  он прекрасно справляется. Но когда дело доходит до простоты, у него не  хватает таланта, того таланта, который идет от сердца, а не  только  от  головы,  от ощущения, от интуиции, от сочувствия к человеку, а не только от  способности к анализу. Сердце, сердце, говорил он себе. "Еще ли не разумеете, еще ли  не понимаете?  или  сердца  ваши  ожесточились?"  Сердца  нет  -  значит,   нет понимания."

"- Мне доставляет удовольствие думать о чиновниках.
     - А мне нет, - сказала Элинор.
     - Скребут по бумаге, - продолжал Филип, - с утра до вечера, чтобы  дать нам возможность жить  в  мире  и  спокойствии.  Скребут  и  скребут,  и  вот результат - Британская империя. Как удобно, - добавил он, - жить в мире, где можно  поручить  другим  заниматься  всеми  скучными  делами,   начиная   от управления страной и кончая приготовлением колбас."

Мы часто забываем, что достоинства человека в одной области  далеко  не всегда свидетельствуют о его достоинствах  в  других  областях.  Ньютон  был великий математик, но это еще не доказывает,  что  его  богословские  теории чего-нибудь стоят. Фарадей был прав в отношении электричества, но не прав  в отношении сандеманизма. Платон писал удивительно хорошо, и поэтому  люди  до сих  пор  продолжают  верить  в  его  зловредную  философию.   Толстой   был превосходный романист, но, несмотря на это, его рассуждения о нравственности просто омерзительны, а его эстетика, социология и  религия  достойны  только презрения. Эта  несостоятельность  во  всем  том,  что  не  является  прямой специальностью человека, у философов и ученых вполне естественна. Она  почти неизбежна.
Безусловно,  чрезмерное  развитие  интеллекта  ведет  к  атрофии  всего остального. Отсюда - общеизвестная инфантильность профессоров и смехотворная наивность тех ответов, которые они дают на важнейшие жизненные  вопросы.  То же самое можно сказать и о  специалистах  в  области  религии.  Непроходимая глупость святых, их детскость. Но художнику чужда такая ограниченность.  Его развитие не так односторонне; поэтому художник должен быть более  нормальным и здоровым, чем однобокий человек науки; он  не  должен  страдать  частичной слепотой или быть таким  чудаком,  как  философы  или  святые.  Поэтому  так возмущают люди, подобные  Толстому.  Инстинктивно  ему  веришь  больше,  чем специалисту в области интеллекта или религии. А он ни с того ни с сего вдруг начинает извращать свои глубочайшие инстинкты и  превращается  в  такого  же злокачественного  идиота,  каким  был   святой   Франциск   Ассизский,   или Кант-моралист (о, эти категорические императивы, а ведь этот милый  старичок относился с полным равнодушием ко всему, кроме глазированных  фруктов),  или Ньютон-богослов. Неудивительно, что после этого относишься настороженно даже к тем, кто, по-твоему, прав. Например, к Рэмпиону.  Замечательный  художник. Но правильны ли его взгляды на мир? Увы, это вовсе не следует из  того,  что он прекрасный художник и писатель. Но есть два обстоятельства,  заставляющие меня доверять его суждениям о жизни. Во-первых, то, что сам он  живет  более приемлемо, чем кто бы то ни было. Его образ жизни более приемлем, потому что он более реалистичен, чем образ  жизни  большинства  из  нас.  Мне  кажется, Рэмпион учитывает все факты (тогда как  другие  люди  прячутся  от  них  или делают вид, будто неприятные для них факты вообще не  существуют)  и  строит свою жизнь в  соответствии  с  ними,  а  не  пытается  подогнать  факты  под предвзятую теорию правильного образа жизни, как  эти  безмозглые  христиане, моралисты, интеллектуалы  и  преуспевающие  дельцы.  Другое  обстоятельство, заставляющее меня доверять его  суждениям,  -  это  то,  что  в  большинстве случаев они  совпадают  с  моими;  а  это,  даже  если  оставить  в  стороне тщеславие,  является  само  по  себе  хорошим  признаком,  потому  что  наши отправные пункты совершенно различны;  можно  сказать,  что  мы  приходим  к одному и тому же, двигаясь с противоположных полюсов. Если двое  противников (а это самое важное, и с этого  нужно  начать:  мы  противники)  приходят  к одному выводу, этот вывод почти наверное правилен.  Основная  разница  между нами в том, что он живет согласно своим убеждениям, а я (увы!) нет.  Подобно ему, я не доверяю интеллектуализму, но только интеллектуально, я не верю  ни в одну научную или философскую теорию, ни в одну абстрактную систему морали, но основываюсь при этом на той же науке, философии и абстрактной морали. Моя задача  -  построить  свою  жизнь  в  гармоническом  соответствии   с   моим равнодушным интеллектуальным скептицизмом. Путь всякого интеллектуала,  если он следует по этому пути достаточно долго и неуклонно, приводит  его  к  той самой очевидности, от которой человек неинтеллектуальный никуда и не уходил. Эту мысль развил в одной из своих слякотно-рвотных  статей  Барлеп.  Тем  не менее в этой мысли есть большая доля правды. (И вот мы снова возвращаемся  к людям.  Абсолютно  презренный  человек  может  высказывать   ценные   мысли, совершенно так же как у человека, в каком-нибудь  отношении  замечательного, могут  быть  совершенно  ошибочные  мысли.  Кстати  сказать,  я,   вероятно, принадлежу к первой категории - хотя и не в такой  мере,  как  Барлеп,  и  в другом смысле.) Разумеется, многие интеллектуалы не  так  далеко  уходят  по избранному  пути,  чтобы  вновь  вернуться  к  очевидности.  Они  не   могут отделаться от наивной веры в рассудок, в абсолютное  превосходство  духовных ценностей  и  в  совершенно  сознательную  волю.  Чтобы  снова  обрести   ту очевидность, которую люди  неинтеллектуальные  никогда  не  покидали,  нужно зайти гораздо дальше, чем, например, мыслители девятнадцатого столетия, а по крайней мере так далеко, как это  удавалось  Протагору  или  Пиррону.  Спешу оговориться, что эти "неинтеллектуальные люди" не имеют ничего общего с  той современной чернью, которая читает иллюстрированные журналы, слушает радио и джазы  и  озабочена  исключительно  тем,  чтобы  добывать  деньги  и  весело проводить время. Нет, нет! Я вовсе  не  собираюсь  превозносить  тупоголовых дельцов или  недоучек.  Несмотря  на  всю  их  глупость,  отсутствие  вкуса, вульгарность  и  инфантильность  (а  может  быть,  именно  вследствие   этих недостатков), это вовсе не те неинтеллектуальные люди, о которых  говорю  я. Они принимают на веру  основную  аксиому  интеллектуализма  о  превосходстве разума, сознания и воли над физической жизнью, над интуицией,  инстинктом  и чувством. Вся современная цивилизация  построена  на  том  положении,  будто специализированные функции, определяющие место человека  в  обществе,  более существенны, чем сам человек, или, вернее, что эти-то  функции  и  есть  сам человек,  а  все  прочие  не  существенны  или  даже  (поскольку  физическая инстинктивная,  интуитивная  и  эмоциональная  части  человеческого  "я"  не принимают заметного участия в  "добывании  денег"  и  продвижении  вверх  по общественной лестнице) вредны и отвратительны. Недоучки нашего  современного индустриализованного общества обладают всеми недостатками людей интеллекта и ни одним из их достоинств. Те неинтеллектуальные люди, которых  подразумеваю я, нисколько на них не похожи. Небольшое количество их, наверное, еще  можно найти в Италии (хотя фашизм, должно быть, уже превратил их в дурные копии  с американцев и пруссаков),  в  Испании,  в  Греции,  в  Провансе.  И  больше, пожалуй, нигде в современной Европе. Три тысячи лет назад их, вероятно, было сколько угодно. Но соединенные усилия Платона и Аристотеля, Иисуса,  Ньютона и  капитализма  превратили  их  потомков  в  современную  буржуазию  или   в современный  пролетариат.  Та  очевидность,  к  которой   в   конце   концов возвращается интеллектуал, если он готов  идти  за  ней  достаточно  далеко, конечно, отнюдь не совпадает с  очевидностью  людей  неинтеллектуальных.  Их очевидность есть сама жизнь, а его очевидность - только  идея  такой  жизни. Немногим удается облечь идею в плоть и кровь и претворить ее в реальность. А еще меньше  таких  людей  интеллекта,  которым,  как  Рэмпиону,  даже  и  не приходится возвращаться к очевидности, потому что они всегда в нее верили  и ею жили."

"Я  считал  Поиски  Истины высочайшей задачей человека, а искателей -  благороднейшими  людьми.  Но  за последний год я начал понимать, что эти пресловутые Поиски Истины - такое же развлечение, как все  остальное,  что  это  сложный  и  утонченный  суррогат подлинной жизни и что искатели Истины становятся  в  своем  роде  такими  же глупыми, инфантильными и испорченными, как и пьяницы, чистые эстеты,  дельцы и охотники за наслаждениями. Я понял также, что  погоня  за  Истиной  просто вежливое  наименование  любимого   времяпрепровождения   людей   интеллекта, заключающегося в подмене  живой  сложности  реальной  жизни  упрощенными,  а следовательно, лживыми абстракциями. Но искать  Истину  гораздо  легче,  чем изучать искусство цельной жизни, в которой, разумеется, Поиски Истины займут надлежащее место среди прочих развлечений, как то: игра в кегли и альпинизм. Сказанное  объясняет  (хотя  и  не  оправдывает)  мое   все   продолжающееся потворство таким  порокам,  как  чтение  научной  литературы  и  отвлеченное мышление. Хватит  ли  у  меня  когда-нибудь  силы  освободиться  от  ленивых привычек интеллектуализма и посвятить всю энергию более серьезной и  трудной задаче - жить полной жизнью? А если  даже  я  попробую  избавиться  от  этих привычек, не обнаружится ли, что эти привычки у меня - наследственные и  что я от рождения не способен жить цельной и гармоничной жизнью?"

"Избавляясь  от  эмоциональных  отношений  и  от естественного благоговения, он, как ему самому кажется, достигает свободы  - свободы от сентиментальности, от иррационального, от страсти, от  неразумных побуждений и переживаний. Но постепенно он убеждается, что на самом деле  он только сузил и иссушил свою жизнь и, больше того, что этим он искалечил свой интеллект, вместо того чтобы освободить его. Его рассудок свободен, но  поле его действия невероятно ограниченно. Он понимает свои внутренние  недостатки и в теории хочет  переделать  себя.  Но  трудно  избавиться  от  долголетних привычек;  а  может  быть,  эти  привычки   являются   только   проявлениями враждебного безразличия и холодности, преодолеть которые  почти  невозможно. Жить только интеллектуальной жизнью,  по  крайней  мере  для  него,  гораздо легче: это линия наименьшего сопротивления, потому что такая жизнь позволяет держаться вдали от людей. В том числе от своей собственной жены.
Потому  что  у  него  будет  жена,  и  возникнет  нечто  драматичное  в отношениях между женщиной, живущей главным образом чувствами и интуицией,  и мужчиной, жизнь которого протекает главным образом в плане  интеллектуальных абстракций. Он любит ее по-своему, она любит его тоже по-своему. Это значит, что он удовлетворен, а она нет. Потому что его  любовь  обходится  минимумом теплоты, доверчивости и  человечности,  которые  для  нее  составляют  самую сущность любви. Она страдает; он с удовольствием дал бы ей  больше,  но  ему трудно переделать себя. Она даже грозит уйти от  него  к  более  человечному любовнику, но слишком любит его, чтобы осуществить эту угрозу."

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.